В преддверии международного Женского праздника


Третий год, являясь членом жюри международного конкурса прозы и поэзии, проводимого во Владивостоке, мне выпадает уникальная возможность знакомиться с талантливыми авторами. В этом году в номинации «Стрела Амура» меня потряс рассказ «Аминат». В преддверии международного Женского праздника делюсь с вами, дорогие читатели, этой жемчужиной.
В мирное время многие начинают будни с молитвы. Когда мальчик Руслан ночью выходил на улицу, прочитав молитву, в Грозном шла война. Но! Приближалось восьмое марта, а на дворовой клумбе неуверенно пробивались ранние ландыши — цветы любимой. Великим и мудрым было сердце матери, которая позволила сыну покинуть убежище, подняться в разбитую квартиру, с высоты девятого этажа слушать, как сын сыграет «полонез Агинского» и вернётся с цветами, как герой с фронта. Остро, пронзительно написано. До боли захотелось, чтобы наступил мир, и никто, никогда никого больше не оплакивал.

Наталья Родина, АРП РМ, г. Кишинёв

 Аминат 

Мы жили в большом девятиэтажном доме, квартиру в котором получили буквально незадолго до войны. В нашем доме было много семей, которых также как и нас, война застала врасплох. Тогда в целях безопасности и спасения наших жизней все мы переселись в подвал, большой, с затхлым запахом. Вот прошло уже двадцать лет, а я до сих пор ненавижу подвалы.
Облюбовав себе дальний угол подвала, я подолгу сидел там и читал. Чтение меня уносило из реальности. Книги мне помогали путешествовать, забрасывали меня-то на остров сокровищ, то во времена доблестного Артура. Это было мое единственное развлечение, так как родители не выпускали нас на улицу. Но, к сожалению, день был очень коротким, дневной свет уходил очень быстро. Словно кто-то его вытягивал веревкой через слуховое окошко, оставляя нас один на один с мраком. Возвращаясь в реальность, мне становилось еще хуже. Меня пугали глаза людей, которые были полны тревоги и безысходности. Улыбающиеся лица родителей говорили: «Не беспокойтесь ничего страшного. Это всего лишь новая игра». Но выдавали глаза. Осознание всего, что творилось у них в сердцах, пришло совсем недавно, когда сам стал отцом.
Вспоминаю часто своего отца, который с остальными мужчинами уходил днем в поисках пропитания то на разрушенный овощной склад, то на разрушенный консервный завод, принося каждый вечер продукты. Воспоминания о тех жестоких и тяжелых днях и каждый год моего взросления мне приходит с ясным пониманием мужества и стойкости, проявленными нашими родителями.
Несмотря на все происходящее вокруг, в нашем подвале было всегда весело. Часто вечерами устраивались танцы. И мне хотелось танцевать только с ней, с той, которая владела моим сердцем.
В детстве я рос очень стеснительным ребенком. Будучи сыном хореографа, танцевал неплохо, но на публике всегда стеснялся. И все вдруг изменилось, когда я встретил ее.
Это был жаркий довоенный летний день, когда во двор нашего дома въехал свадебный кортеж. По двору разнились звуки лезгинки, и как обычно, встав за спиной друга, стоял и смотрел, как танцуют остальные. На противоположной стороне я увидел ее, смуглую девочку с черными кучерявыми вьющимися волосами, голову ее прикрывал алый платок. Улыбаясь, она стояла в окружении своих подружек. Не помня, как это получилось, отодвинув своего друга, я вышел в круг и пригласил ее на танец. Танец, боже, какой это был танец! Не зря говорят, что первый раз всегда оставляет яркие впечатления. Я кружился в ритме чеченской лезгинки, вспоминая все уроки отца и матери, чем привел окружающих в изумление. Были слышны возгласы и свист товарищей, которые меня все больше раззадоривали. Поймал и гордый взгляд своего отца. Мне показалось, что прошло мгновение, а она ускользнула от меня обратно к подружкам. Станцевав без особого желания еще раз, я ушел. С того момента мысли были только о ней. Во мне поселился образ, прекрасной гордой горной чеченки. Образ, который меня будет преследовать всю мою жизнь. Вечером, отказавшись ужинать, я ушел к себе в комнату и долго не мог уснуть. Закрывая глаза, видел ее. Ворочаясь в постели, я услышал шаги, идущие к моей комнате. Я притворился спящим. Вошла мать. Мать, поправляя мое одеяло и целуя меня в лоб, прошептала:
— Мой мальчик влюбился. Я была тобой сегодня горда.
Поцеловав меня еще раз, она ушла. Оставшись наедине со своими мыслями о ней, я уснул.
Наступило воскресное утро. Лучи солнца проскользнули в мою комнату, словно говоря: «Хватит спать! Вставай, пошли гулять». Открыв окно своей спальни, я выглянул в окно. Свежий утренний воздух ударил мне в лицо. Город давно уже проснулся, по трассе шныряли легковые автомобили, по тротуарам спешили, куда-то люди. И куда они могли спешить в воскресное утро? Я увидел скучающего во дворе соседского мальчишку Пашку, пускающего воздушного змея. Быстро оделся, крикнув матери, что я иду гулять, выбежал во двор.
— Привет Паша, как дела?
— Все хорошо.
— Слушай, а кто это была, та, что танцевала со мной.
— А, Амина из 29 квартиры. Они недавно переехали.
Целый день, я повторял ее имя как заклятия, тысячу раз. В этот же день судьба нас и свела вместе. После обеда, когда спала знойная летняя жара, она вышла с подружкой во двор. Я стоял за почтовыми ящиками во дворе, смотрел на нее и не решался подойти. Рисуя на асфальте цветными мелками, она меня не замечала. А я все стоял задумчивый и смотрел. Это создание все больше овладевало мной. Идиллия была нарушена рыжим долговязым мальчишкой с соседнего двора Тимуром, который вначале им мешал, а потом решил отнять у них мелки. Не смотря на то, что он был старше меня на пару лет, я кинулся на защиту. Завязалась потасовка. Силы, конечно, были не равны, и нас разняла выбежавшая соседка с первого этажа. Он ушел, а я остался сидеть на корточках с разбитым носом. Аминат подошла ко мне и, протягивая носовой платок, спросила:
— Тебя как зовут?
— Руслан.
— А я Аминат. Тебе больно?
— Нет.
Я убежал домой. Ничего не отвечая на расспросы родителей, ушел в свою комнату и лег спать, сжимая всю ночь ее платок, мешанный ароматом ее духов и моей крови.
Первого сентября пришлось идти в школу с опухшим носом. Я избегал встречи с Аминат. И так прошло около трех недель. Идя как-то по парку из музыкальной школы, в которую без особого желания, по настоянию матери посещал вот уже третий год, я услышал догоняющие меня шаги.
— Руслан, постой!
Оглянувшись, увидел ее, и, оторопев, остановился.
— Куда пропал?
— Да никуда, — отвечал я с большим смущением.
— Ты тоже учишься в музыкальной школе? — спросила она с изумлением.
— Да, по классу фортепьяно, — вздыхая, произнес я.
— А я по классу вокала. Будем учиться вместе, — весело проговорила она.
Мы пошли вместе домой. Как прекрасен осенний парк, шелест опавших листьев ласкал слух, находясь рядом с ней, время летело со скоростью света. Не успев опомниться, мы оказались возле нашего дома.
— Ну, мне пора, — прошептала она, беря из рук свою нотную папку.
— Пока,- прошептал я.
А дальше все продолжалось словно во сне. С утра мы ходили в школу, а после обеда посещали музыкальную школу. Все больше времени мы проводили вдвоем. Счастливее нас, мне казалось, нет на свете. Я посвящал Аминат свои первые неуверенные стихи, аккомпанируя ей, при проведении совместных занятий в музыкальной школе, она своим ангельским голосом не раз сбивала меня с ритма. Но счастье, как известно, не вечно. На нас обрушилась ВОЙНА.
И сейчас, когда за пределами подвала, пирует смерть, руша все, что мне было так дорого. Близкие сердцу мгновения, когда мы с Аминат сливались в танце бурной и веселой лезгинки, ритмы танца уносили нас куда-то далеко, и мне казалось, что мы с ней одни танцуем в небе, а под нами только горы, луга и бурные, поющие назманаш реки Кавказа.
Так и шли наши дни. На сегодняшний день, переоценивая тот период своей жизни, я прихожу к умозаключению, что это была самая счастливая пора в моей жизни.
Наконец зима стала потихоньку отступать, а весна стала вступать в свои законные права. День становился длиннее. Из слухового окошка, возле которого я любил сидеть и читать, дул приятно свежий весенний ветерок, слегка смешанный с запахом гари. Но после подвального спертого воздуха, мне он все равно казался приятным. Приближалось восьмое марта. И мои мысли все были заняты тем, что бы подарить Аминат. Через то же окошко я видел, как на дворовой клумбе неуверенно пробивались ранние ландыши — ее любимые цветы. Вот я и решил подарить их Аминат. Так как нас на улицу не выпускали, задача становилась сложной. Решил идти на улицу ночью, когда все уснут. На город опускалась ночь, ложась спать вместе со всеми. Я лег спать в верхней одежде, сославшись на то, что мне холодно, отмолчавшись от беспокойных расспросов матери. Пролежав часа два, почувствовал, как глаза потихоньку слипаются, хочется спать. Я стал себя щипать. Еще через час, наконец-то, все затихли. Встав потихоньку, прокрался к кухонному столу, взяв со стола фонарик, и на цыпочках прокрался к входной двери, откинув медленно крючок, и оказался на улице. Холодный свежий воздух ударил мне в лицо и закружил голову, схватившись за перила, аккуратно прикрыл за собой дверь. Медленно озираясь по сторонам, я стал подниматься вверх по ступенькам. На улице была яркая лунная ночь, а вдали слышались автоматные выстрелы. Затянув плотнее пальто, и прочитав молитву, я вышел во двор. Передо мной предстала ужасная картина разрухи и хаоса, освещенная ярким лунным светом, творившегося вокруг дома. Дом, в котором мы жили, был наполовину разрушен, вторая половина со следами недавнего пожара. Где-то еще горели дома. Я поднял глаза и посмотрел на окна нашей квартиры, они были без стекла, на одной петле весела, скрепя от ветра, оконная рама. Не знаю, почему-то мне страшно захотелось домой. Поднявшись по лестнице, толкнув ногой открытую входную дверь, я оказался в родном и тем временем чужом месте. При свете фонарика картина казалась еще зловещей. Идя по битому стеклу, треск которого разносился на всю квартиру, отодвигая остатки мебели, зашел в гостиную. Буфета не было, его давно сожгли в буржуйке подвала зимой. На полу лишь остались осколки хрусталя. Я вспомнил, как мама за то, что разбил ее хрустальную вазу наказала меня. «Кого ты теперь поставишь в угол за все это?» — со вздохом подумал я. Дальше, открыв дверь в свою комнату, ошарашенный остановился у входа. Внешней стены не было. Получилось, что-то вроде большого окна на две квартиры. Во всем этом убожестве стояло мое пианино, заботливо накрытое брезентом. Стоя посреди комнаты, с высоты девятого этажа смотрел на Грозный, который был в огне, окутанный дымом, словно пушным одеялом. Сторона Аргуна и Гудермеса была освещена огневым заревом. Обойдя пианино, я стянул брезент, поднял крышку, скрип которой разнесся гулом по квартире и прошелся по клавишам. Что-то знакомое и приятное овладело мной. Я подвинул прикроватную тумбочку к пианино, сел, пройдясь еще раз по клавишам, оглянулся еще раз на мой город. Я заиграл, и «полонез Агинского» понесся по руинам и развалинам моего разбитого родного Грозного, «полонез Агинского» несся по разбитому и разрушенному моему детству. Я играл, и играл, как никогда в жизни. Играл захлебываясь слезами обиды, играл последний раз в жизни, и каждый штрих по клавишам пронзал мое сердце. Закончив, я смотрел на клавиши, шорох за спиной меня испугал, я вскочил, за спиной стояло два человека со снайперскими винтовками.
— Не бойся,- проговорили они.
Я потянулся к фонарику.
— Не стоит, не включай, — проговорил один из них.
— Мы давно здесь стоим и слушаем, сыграй еще что-нибудь.
Повернувшись, я прошелся по клавишам, думая, что сыграть; в голову пришел только «Даймокх». Я начал играть; с каждой секундой азарт игры меня увлекал. Где-то недалеко раздалась автоматная очередь и клич «Аллах Акбар». Закончив, я встал и ушел, не оглядываясь. Надо было спешить, пока меня не кинулись искать. Нарвав ландышей, потихоньку я спустился в подвал. Все спали. Аккуратно взяв стакан, зачерпнув воды из кастрюли, поставил стакан с водой в центре большого кухонного стола и опустил в них цветы. Посмотрев последний раз на них, вздохнул от сожаления, что не могу подарить их лично Аминат. Менталитет нашего народа наносит свой определенный оттенок на отношения. Строгость, воспитывающаяся у нас с детства, не позволяет показывать чувства. Она поймет, что цветы для нее. С этой мыслью я уснул. На следующий день, я проснулся позже всех. Вышел в общую комнату и поймал взгляд Аминат. Одарив меня улыбкой, проходя мимо, она прошептала:
— Как ты это сделал? Спасибо!
Ничего не ответив, я отошел в сторону и смущенно опустил глаза. Так никто, кроме нас двоих и не узнал, кому предназначался этот маленький весь в гари букет. Потом было много шуток по этому поводу. И только спустя десять лет мать призналась, что она знала, кому предназначался этот букет и кем он был сорван. И то, что она видела, как я выходил из подвала, и то, что она пошла следом, и то, что она слышала мой последний «полонез». На вопрос: «Почему не остановила?» — она просто улыбнулась, и больше мы никогда не говорили на эту тему. Моя мать была мудрой женщиной, как впрочем, и все женщины в возрасте. Так и тянулись наши дни «заключения». Стали меньше стрелять, и у нас появилась хрупкая надежда мира. Родители стали нас потихоньку выпускать на улицу. Почему-то, в тот момент я выходил без особого желания. Во мне ярко жили воспоминания той ночи, они не погасли и сейчас. Мне страшно было смотреть на все это убожество творившиеся вокруг. Если я и выходил на улицу, то сидел на углу дома, где был наименьший обзор местности и читал. К тому времени прочитал почти все книги, которые у нас были, дочитывал «Папашу Горио» А.Дюма, которая была актуальна в данной ситуации. Мне становилось все больше жаль своих родителей. Но я никогда не терял надежду, верил, что все уладится, и мы станем жить как раньше. Верил в людей, справедливость, милосердие, доброту только до того, пока моя жизнь не разделилась на две части — до и после.
Я проснулся от того, что меня разбудила мать с просьбой последить за маленькими детьми на улице, пока женщины будут стирать. Недовольный я встал, выпил чаю и вышел на улицу. Был жаркий весенний день. Перед подвалом играла наша подвальная детвора, словно воробьи, облепив песочницу. Присев на табурет, облокотившись на фундамент дома, я впал в полудрему. Проснулся от рева реактивных двигателей. Два самолета, словно коршуны, разрывая крыльями небо, оставляя за собой белый шлейф, пролетели над головами. Быстро затолкав детей в подвал, побежал за матерью, которая с остальными женщинами стирала за домом. Забежав за дом, увидел, как женщины в панике собирают белье и бегут в подвал. Я схватил тазик из рук матери и протолкнул ее вперед к подвалу. Вновь услышав, как возвращаются коршуны, что-то екнуло в сердце. Я оглядел всех и, не увидев Аминат, выбежал на улицу. Она бежала навстречу. В мгновение прозвучало два мощных взрыва и меня откинуло в сторону. Стоная, я открыл глаза и увидел над собой светлое чистое небо без единого облака и только черные следы коршунов. Все тело горело. Вставая, шатаясь, я позвал:
— Аминат!
Мне никто не ответил. Сделав еще пару шагов, я упал. Очнулся уже в подвале, увидел склонившегося надо мной человека в грязно-белом халате перематывающего бинтом руку, верней то, что от нее осталось, в тот момент я не чувствовал боли, все мысли были об Аминат. В другом конце подвала был слышен плач женщин, словно вой раненых волчиц. Я сделал попытку повернуть голову, но чьи-то руки крепко держали мою голову прямо и не давали смотреть по сторонам. Еще одна попытка повернуть голову была неудачной. Посмотрев на человека в халате, я прошептал: «Пусти». Не дождавшись ответа, я попробовал встать. Кто-то прижал меня крепко к столу, и я уже более настойчиво прокричал:
— Пустите меня! — мой крик эхом пронесся по подвалу.
Где-то рядом прозвучал голос старика:
— Пустите его, так будет лучше.
Как только я почувствовал, что меня отпустили, я потихоньку встал, еле стоя на ногах, шатаясь, пошел в сторону, где стояли люди. Оттолкнув подбежавшую рыдающую мать, я стоял и смотрел на искалеченное осколками тело Аминат. И только ее нежная улыбка покоилась на ее лице. Мои глаза встретились взглядом, с ее отцом. В его глазах я увидел только пустоту. Сделав еще пару шагов, я впал в беспамятство.
Прошло уже немало времени. Город восстановили из руин, новые проспекты и парки. Но, почему-то, для меня этот город чужой. Он родной для нового поколения, мы же, поколение войны, навсегда останемся памятью в том старом городе Грозный.
Вернувшись после окончания института домой, вот уже на протяжении двадцати лет, каждый год на восьмое марта еду к дому, где мы раньше жили. К памятному камню Аминат кладу букет ранних ландышей, перевязанный аккуратно алым как кровь платком. У охотников есть одно негласное табу: «никогда не стрелять в лебедей. Но коли убил одного, то и убей второго, так как не жить одному без другого». В день гибели Аминат погиб и я, верней моя душа. От меня осталось только бренное тело, обреченное на вечное одиночество.

Реклама