2 аршина и 5,5 вершков гения


Быть может (лестная надежда) 

Укажет будущий невежда 
На мой прославленный портрет, 
И молвит: то-то был Поэт! 
А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», 1823.
В художественном фильме «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» есть фраза: «…ликом чёрен и прекрасен». 

Каким на самом деле был А.С. Пушкин? «Какая мать могла зачать человека, чей гений так полон мощи, свободы, грации? То дикарь, то европеец, то Шекспир, то Байрон, то Ариосто и Анекреон, он всегда останется русским…» (из письма княгини Зинаиды Н. Волконской, 29 октября 1826). 
В словесном автопортрете, в стихотворении, написанном на французском, поэт дал себе такую характеристику: «Мой рост с ростом самых долговязых не может ровняться; у меня свежий цвет лица, 

русые волосы и кудрявая голова… Сущий бес в проказах, сущая обезьяна лицом, много, слишком много ветрености». «Пушкин был собою дурен, но лицо его было выразительно и одушевлено, ростом он был мал, но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно…» (из воспоминаний брата поэта Л.С. Пушкина). Рост Пушкина в зрелом возрасте известен точно – 166,64 см (два аршина и пять с половиной вершков).

«Кутила… вспыльчивый до бешенства… вечно рассеянный… избалованный с детства похвалой и льстецами… ничего любезного… ни привлекательного в своем обращении, в Лицее предавался распутству всех родов… непрерывная цепь вакханалий и оргий… Пушкин представлял тип самого грязного разврата… У него господствовали только две стихии – удовлетворение плотскими страстями и поэзия. В обеих он ушел далеко». (из воспоминаний лицеиста барона М.А. Корфа.). Описания, как и живописный портрет, всегда субъективны. Однокашник Пушкина М.А. Корф был сыном прусского офицера, перешедшего в русское подданство. Человек набожный, педантичный, аккуратный и честолюбивый. За все время учебы в Лицее он ни разу не получил замечания за поведение. В характеристике, данной ему лицейским начальством в 1812, есть фраза: «…осторожность и боязливость препятствуют ему быть совершенно откровенным и свободным». Очевидно, что характер и личность Пушкина – это полная противоположность личности М. Корфа. Юношеские фривольные шутки Пушкина, его общение с повесами гусарами навсегда отвратили молодого Корфа от поэта и его поэзии. Князь П.А. Вяземский на записках М.А. Корфа сделал примечание: «Был он вспыльчив, легко раздражен, это правда, но когда самолюбие его не было задето, был особенно любезен и привлекателен, что доказывается многочисленными приятелями… Ничего трактирного в нем не было, а еще менее грязного разврата… В любви его преобладала вовсе не чувственность, а скорее поэтическое увлечение, что, впрочем, и отразилось в поэзии…». В. А. Жуковский. 19 сентября 1815 года писал П. А. Вяземскому: «Я сделал еще приятное знакомство с нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творение! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности… Нам всем надо соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет». Из воспоминаний Е.П. Янькова «…Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый, со смуглым личиком, не слишком приглядным, но с очень живыми глазами, из которых так искры и сыпались…». «Потомок негров безобразный», — писал о себе сам Пушкин в стихотворении «Юрьеву» в 1820. Вот запись в дневнике внучки Кутузова Д.Ф. Фикельмон: «Пушкин, писатель, разговаривает очаровательно без претензий, живо, пламенно. Нельзя быть безобразнее его – это смесь физиономии обезьяны и тигра. Он происходит от одной африканской расы, и в его цвете лица осталась еще какая-то печать и дикое во взгляде… Рядом с ней (имеется в виду жена поэта) его уродливость еще более поражает, но, когда он говорит, забываешь, чего ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства… Невозможно быть менее притязательным и более умным в манере выражаться» (в оригинале на французском языке). О том, как преображалась внешность Пушкина внутренним огнем его гения, говорит А. П. Керн: «Надо сказать, что он не умел скрывать свои чувства, выражал их всегда искренне, и был неописано хорош, когда что-нибудь приятное волновало его…. Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротою и увлекательностью его речи».

«Наконец, надо себе представить и самую фигуру Пушкина. Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства был среднего роста, почти низенький человек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, с тихим приятным голосом, в черном сюртуке и черном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно повязанном галстуке. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем поэтическую, увлекательную речь» (из воспоминаний историка М.П. Погодина, 12 октября 1826). 
«Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который был в голубых, или лучше сказать в стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал его лица. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие…» (из воспоминаний А.А. Олениной, 1828). И.И. Пущин – друг поэта: «…В нем была смесь излишней смелости и застенчивости, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило… Чтобы полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось». Л.С. Пушкин в письме к лицеисту Яковлеву, в ноябре 1826: «Пушкин очень переменился наружностью. Страшные черные бакенбарды придали его лицу какое-то чертовское выражение. Впрочем, он все тот же. Так же жив и скор по-прежнему, в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению…» 
«Это человек, который выигрывает, когда его узнаешь». (Софи Дельвиг – жена друга поэта лицеиста Дельвига, письмо к подруге, май 1827). Цензор Никитенко в 1827: «Это человек небольшого роста, на первый взгляд не представляющий ничего особенного. Если смотреть на его лицо, начиная с подбородка, то тщетно будешь искать в нем до самых глаз выражения поэтического дара. Но глаза непременно остановят вас: в них вы увидите лучи того огня, которым согреты его стихи, полные силы и чувства». «В… газете объявили, что я собою неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не ответил, хотя она глубоко тронула» (Пушкин. Опровержение на критики, 1830). «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь… Лучше всего, по-моему, передает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос – выдающимся – это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с негустыми, кудрявыми волосами» (из воспоминаний И.А. Гончарова, когда он студентом увидел А.С. Пушкина при посещении им Московского университета, 27 сентября 1832). 
Портрет А. С. Пушкина работы П. Ф. Соколова известен в оригинале, подписанном художником, и в авторской неподписной реплике с него. Очень интересно в связи с этим мнение одного из первых русских фотографов, двоюродного брата А. И. Герцена, — С. Л. Левицкого (в записи С. Либровича): «Я знал Пушкина в 1832 году и лицо его запомнил хорошо, тем более что лицо у Пушкина было такое характерное, что оно невольно запечатлевалось в памяти каждого, кто его встречал, особенно же в тех, кто с известным благоговением относился к поэту. Когда же мне впервые показали акварель Соколова, я сразу сказал: «Это единственный настоящий Пушкин». «Могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был» (Пушкин. Из письма к жене, 1835).

Поздний Пушкин 1836-1837 предстает перед нами на портрете И. Л. Линева, на котором изображен вне романтического ореола. Современники, говоря об этих последних годах жизни поэта, вспоминали: «Вообще пылкого, вдохновенного Пушкина уже не было. Какая-то грусть лежала на лице его, — П. Х. Граббе, знакомый Пушкина, автор воспоминаний о встрече с ним», ему вторит П. В. Нащокин, один из близких друзей Пушкина: «К концу жизни у него уже начала показываться лысина и волосы его переставали виться» и Н. М. Смирнов, близкий знакомый Пушкина: «Я уверен, что беспокойство о будущей судьбе семейства, долги и вечные заботы о существовании были главною причиною той раздражительности, которую он показал в происшествиях, бывших причиною его смерти». 

Портрет Пушкина работы Линева полна загадок, версий и окружена мистикой: в каком году написан портрет, и кто его заказывал, неизвестно. В конце 60-х нашего столетия появилось предположение, что в 1836 организовал написание портрета В. А. Жуковский, пригласивший к себе на обед Пушкина и Линева. Иван Логинович не был художником-профессионалом. Автор версии С. М. Куликов, рассматривая записку неизвестному (возможно, Жуковскому), написанную рукой Пушкина ориентировочно в 1835-1837 и содержащую слова: «Посылаю тебе мою образину», — высказывает догадку, что речь идет о Линевском портрете Пушкина. Считается что это последний прижизненный портрет Пушкина. Самый загадочный портрет, на котором печать исхода судьбы поэта. Рисовал явно не профессионал, а любитель, и видимо из близкого окружения. 

«Пушкин был нехорош собою: смугловат, неправильные черты лица, но нельзя было представить себе физиономии более привлекательной, более оживленной, более говорящей и слышать более приятного, более гармоничного голоса, как будто нарочно созданного для его стихов» (запись случайного, неизвестного человека, 1835). «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности» (Пушкин. Из письма к жене, 1836). 
«В это время вошел желтоватый, смуглый брюнет с довольно густыми, темными бакенбардами, со смеющимися, живыми глазами… когда Пушкин улыбался своей очаровательной улыбкой, алые, широкие его губы обнаруживали ряды красивых зубов поразительной белизны» (провинциал, случайно встретивший Пушкина за два месяца до его смерти у А.Ф. Воейкова). «Особенная, только ему свойственная улыбка, в которой так странно сочетались язвительная насмешка с безмерным добродушием» (из воспоминаний молодого графа В.А.Сологуба после смерти поэта). 
Гравюра на стали работы английского художника Томаса Райта датируется 1837 годом. Делался ли рисунок с натуры неизвестно, но Пушкин и Райт были знакомы. Об этом портрете И.Е. Репин подметил: «Обратите внимание(…) что в наружности Пушкина отметил англичанин. Голова общественного человека, лоб мыслителя, государственный ум». 

26 мая (6 июня) 1799 года — в Москве родился Александр Пушкин. Никто из нас, ныне живущих, не знает, как выглядел поэт — фотография была изобретена после гибели поэта. Следовательно, фотопортреты его отсутствуют, но существуют словесные и живописные. 
Никто из нас, ныне живущих, не знает, как выглядел поэт. В этом смысле большой ценностью обладают дневниковые заметки его современников, неважно кого – друзей или недругов, а также собственные высказывания поэта о своей внешности. Пушкин для нас, в отличие от Пушкина для его современников, имеет свой внешний облик – сформировавшийся за 216 лет. 
Мы узнаем его по удлиненным глазам, кудрям и бакенбардам, по прямому носу, выдающемуся вперед подбородку, пухлым губам и срезанному назад лбу. Таким он знаком нам с детства по хрестоматийным парадным портретам, по карандашным наброскам или по схематичным автопортретам на полях его рукописей. Но как бы ни рисовали Пушкина художники, в сознании у каждого из нас свой Пушкин.

Реклама